Туристический тамбов
АВТОРСКИЕ КОЛОНКИ
Сказ о тамбовском мужике 17.07.2012

Сказ о тамбовском мужике

     Мы познакомились недавно – на литературном вечере. Вначале я принял его за писателя: необыкновенно подвижный, владеющий живым словом и увлеченный до такой степени, что в карих глазах поминутно мелькают искорки творческого возбуждения. Он описывал свой охотничий домик на севере области. Вспоминал неспешные часы ранней осени, когда, прогуливаясь с ружьем, мысленно блуждал на стыке прошлого и настоящего, находя тропы к новым сюжетам. Как спешил обратно на заимку, чтобы в тиши увядающего дня взяться за новый рассказ. 

     На самом же деле литература – нечаянное увлечение Виктора Острикова, который больше известен как мастер фундаментальных скульптурных работ, самая знаковая из которых – «Тамбовский мужик» на Набережной. Скоро исполнится пять лет с момента его установки, но горожане так до сих пор не сошлись во мнении – одни восторгаются работой, считая, что с появлением мужика сквер преобразился, другие же откровенно не понимают замысла и даже усматривают политические мотивы, «антисоветский заказ», ведь на земле среди примет и осколков гражданской войны под огромными мужицкими ступнями лежат бесполезными лоскутами большевистские лозунги о земле...

     А молодежь не видит никакой политики, она зачастую и мужика не видит, а только мощные, с закатанными штанинами ноги, за что и наградила бронзового землепашца прозвищем «хоббит». И как бы ни было смешно, но кто-то из них – то ли группа молодых людей с отформатированной памятью, для которых нет разницы между прапрадедом и Бильбо Беггинсом, то ли объединение «исторически продвинутых», для которых памятник – некий политический укор, – но кто-то систематически не дает мужику покоя. 

     Впрочем, о вандалах, истории создания и многом другом лучше автора памятника никто рассказать не сможет. 

Виктор Остриков

     - Виктор Сергеевич, как Вы воспринимаете критику в адрес «Тамбовского мужика»? 
     - Много критики – это же хорошо! – смеется, – мне сразу вспомнились слова замечательного нашего скульптора, к сожалению, ныне покойного Константина Яковлевича Малофеева. Помню, он говорил: «Виктор, как выполнишь работу, то сразу начинаются укоризны, колючие смешки, тут же появляются тайные и явные враги и у тебя, и у работы. Это значит, ты что-то сделал! Если молчат, считай, зря трудился».

     - Тем не менее, работу заметили не только, скажем так, критики. Премия ЦФО, которую Вы получили из рук Георгия Полтавченко и Никиты Михалкова, говорит о большем, чем недовольство отдельных и анонимных противников. 
     - У меня в работе всегда бывают такие, назовем их основные моменты. Первый и самый любимый этап – когда я собираю материал для скульптуры. Это обязательно отдельная папка, в которой – сведения о человеке, его жизни, характере, об эпохе, в которой он жил, причем до самых-самых бытовых мелочей, особенностях одежды, обуви, украшениях и так далее. Следующий – это горячий период создания скульптуры, когда находишься в таком состоянии, что не замечаешь проведенных часов в мастерской, а вечером не можешь разогнуть пальцы. И каждый миг ощущаешь нарастающую стену перед собой, и чем больше отдаешься, чем сильнее бьешься, тем крепче, плотнее и непреодолимей кажется эта невидимая, но чудовищно ощутимая преграда. И, несмотря на самочувствие, на болезни, проблемы, идешь каждый день, работаешь четырнадцать и больше часов и только в самом конце видишь, как в куски разлетается преграда, освобождая огромный простор. И потом, когда стоишь на торжественном открытии, или вечерами проходишь мимо, чувствуешь, будто бы скульптура – уже совсем не твоя, словно кто-то другой создал ее. У нее теперь отдельная, независимая жизнь, и минуты творческого поиска, каждодневной работы удаляются, туманятся сном. Да, одни памятник ругают, другие хвалят, но я стараюсь оставаться одинаково спокойным. 

     - А Вы были спокойны, когда над ним надругались, разбив голову?
     - Нет, сперва отбили два пальца, и только потом, в другой раз били кувалдой по лицу… В тот момент я по-настоящему понял, как тяжело крестьянину в нашей стране. Это он веками возделывал и защищал землю, превращал дикое поле в пашню, напитывал землю потом и слезами и тем самым становился един с ней телом и духом, это он по-прежнему стоит на ней, кормит себя и других, это ему неизвестны слова «не могу» и он первым берет винтовку, идет защищать страну, и это его из года в год, из поколения в поколения бьют кувалдой в лицо. А крестьянин, запряженный, словно лошадь, вытягивает на плечах Россию, молится, не помня обид, несет мученический крест.

     - Виктор Сергеевич, а Вам самому известен крестьянский труд? 
     - Да, приходилось в семидесятые годы ходить с плугом за лошадью в Моршанском районе… я знаю, насколько это тяжело, представляю, каким трудом доставался хлеб. Земля не отпустит в отпуск, не даст выходного дня, не потерпит злого, завистливого человека.

     - И тем не менее, Ваш крестьянин – не холодный, пафосно-героический, а простой, с чистым и добрым лицом. 
     - У меня есть коллекция фотографий дореволюционных тамбовских крестьян, и по ним я изучал, какие были глаза, осанка, как одевались в будни и праздники, видел эти иссохшие руки, плоскую грудь. Было три варианта, на каждый из которых я сделал портреты. Первый – такой глубокий, задумчивый, народный философ, второй – с хитринкой, скажем, прижимистый «кулачок», у которого и снега зимой не выпросишь. Оба не подходили. Я в четыре года потерял отца – он восстанавливал завод, и, надорвавшись, умер от рака позвоночника. И тогда я решил попробовать взять за основу портрет отца – эта его доброта в глазах, оптимизм, лучезарность, стремление к созиданию, с которой он жил и работал. Затем эти растоптанные ноги, что стоят босиком на земле, среди винтовок, поломанных колосьев… и тяжелые руки. Я долго не мог найти подходящие руки, и случайно познакомился с директором Сухотинского Дома инвалидов, который мог обхватить ладонью трехлитровую банку. Затем изучал пальцы, форму ногтей людей, работающих на земле… До сих пор удивляюсь, как это у меня все получилось. 

     Когда было открытие памятника, больше всего запомнилось, как плакали люди. Очевидец событий двадцатых годов рассказывал, как на этом самом месте, где сегодня стоит «Тамбовский мужик», был пересылочный лагерь, огороженный, с заколоченными окнами, и как он мальчишкой пробирался по высокой траве, чтобы понять, кто же так бесконечно и надрывно стонет. Обезумевшие, согнанные с разных концов губернии крестьяне рвали с корнем и жевали траву, в голодном припадке бросались друг на друга. Их сгоняли семьями и тут же решали, кому – расстрел, кому - Сибирь. На крыше управления архитектуры, института, на колокольне церкви стояли пулеметы. Помню, на открытие памятника пришла женщина, семью которой сослали в Сибирь, и только она одна из большой крестьянской семьи выжила и много лет спустя вернулась домой. Она меня уверяла, что «Тамбовский мужик» – вылитый ее отец.

     - Сегодня это место – тихий и уютный сквер, украшенный цветами, детскими площадками. Как думаете, раны прошлого затянулись?  
     - Да, жизнь продолжается, и нельзя с презрением смотреть в ушедшую эпоху, какой бы мрачной она ни казалась. Недаром говорится, что если выстрелить в прошлое из пистолета, в будущем оно ответит из пушки. Нужно хранить память, запечатлевая светлые образы минувшего, тем самым укрепляя, а порой и связывая местами порвавшуюся нить поколений. Мне радостно, что первый и единственный в нашей стране памятник крестьянину, кормильцу, землепашцу стоит именно на Тамбовской земле. Стоит и будто бы молится на блестящие кресты храма и чувствует босыми ногами родную землю.


Сергей Доровских
Корреспондент

Добавляя комментарий, вы подтверждаете, что ознакомились и согласны с правилами его размещения

Возврат к списку