Туристический тамбов
АВТОРСКИЕ КОЛОНКИ
«Тихий Дон» из Большой Ржаксы 26.07.2012

«Тихий Дон» из Большой Ржаксы

    – Воспоминания Ивана Евдокимовича Макеева – вот будет самый бронебойный ответ «одной бабе»! – из телефонной трубки доносится эмоциональный голос. Доцент кафедры отечественной истории ТГУ Владимир Дьячков, известный своей бескомпромиссной критикой современных литературных и кино-поделок на исторические темы, ликует, энергия бьет ключом и «заражает» меня. Буквально на днях завершилась работа по расшифровке «крестьянских мемуаров» – чудом сохранившейся тетради одного из жителей села Большая Ржакса. А это уже не художественный домысел писателя или режиссера, а уникальный исторический документ...

    У многих читателей возникнет вопрос – и в чем же сенсация? Библиография «антоновского восстания» насчитывает тысячи публикаций, в которых даны различные, порой диаметрально противоположные оценки и суждения о тех событиях. К тому же можно вспомнить, что в 60-е и 70-е годы, когда дефицита в очевидцах не наблюдалось, районные газеты регулярно выдавали рассказы старожилов о событиях двадцатых годов.

    – Да, но все эти воспоминания записывались рукой того или иного «интервьюера» из числа местных журналистов, учителей, а зачастую школьников, что почти всегда становилось недопустимой, калечащей редакцией авторского текста, – отмечает Владимир Львович. – К тому же при публикации подобных записей в советской печати (как правило, под всякие революционные юбилеи) следовала дополнительная цензура с изъятиями «ненужного» и сочинения «нужного» текста за мемуариста. Ясно, что при этом из изначально ценных воспоминаний уходили и звук, и вкус, и цвет, а порой и смысл.

    Дневник Ивана Евдокимовича совершенно случайно обнаружила в деревенском доме его правнучка С.В. Попова. Из записей следует, что автор родился в 1906 году, имел за плечами всего два класса сельской школы, но при этом обладал несомненным, врожденным литературно-художественным даром и, сам того не понимая, создал по-настоящему эпическое, художественное произведение с прямым и сильным образным воздействием на душу и сердце читателя. К этому стоит добавить богатство живого языка и фотографическую точность в описании мест и событий. Видя эти пожелтевшие, потрепанные временем тетрадные листки, сразу же вспоминается известная легенда о молодом Михаиле Шолохове, нашедшем дневник погибшего белого офицера...

    «Тихий Дон» из Большой Ржаксы» – именно так и озаглавил пока нигде не опубликованные воспоминания историк Владимир Дьячков.

    - Не буду развивать мысль о том, сколько талантов из народа, подобных Макееву, не реализовалось, – говорит он. – Сколько не дошло до нас, погибнув еще во младенчестве и детстве в голодовках, эпидемиях, в той же «антоновщине» и в тех же советских репрессиях, в «финской» и в Великой Отечественной войне. Скольким – даже выжившим – не суждено было стать ни учеными, ни изобретателями, ни поэтами потому, что условия рождения и жизни не позволили им получить даже минимальное образование.

    Дневник разбит на 28 хронологически расположенных сюжетов-новелл. Вначале описывается история семьи, автор вспоминает прадеда – Назара Макеева, 1815 года рождения.

    «Назар, кроме поля, занимался добычей леса в реке Вороне. Берега размывались – дубы падают в реку и лежат под водой 100 или 300 лет. Вот он ныряет в воду, находит хороший дуб, делает над ним кровать и пилит дуб на части под водой, выныривает на кровать, отдыхает и обратно уходит в воду. Потом привязывает канат за дуб в воде, а другой конец каната – на берегу. Делает ворот, надевает колесо. К колесу прикрепляет слегу, и за конец слеги вдвоем крутят. Колесо вертится, канат наматывается на ворот, дуб из под воды выходит на берег. А потом возил домой и строил постройки, дворы. Дубы толстые, суки у дуба выгнивали, и получались дупла. В этих дуплах неслись куры. А поглубже выдолбит и ставит туда кувшин с медом».


    Первые строки дневника веют теплом старины, идет описание бытовых мелочей, особенностей жилья, работы в поле. И вдруг в повествование врываются холодным ветром зарисовки из деревенской жизни того времени:

    «Феоктистов Иван Тихонович заболел тифом. Лежал в постели дома. Жена с сыном пошли в ригу кормить скотину, а в дому остался муж больной да дочка семи лет и сын – годик, лежал в люльке. Когда мать вернулась домой, смотрит, а он на столе режет девочку-дочку, а мальчика взял за ножки да и ударил головой о печку. Хозяйка выскочила из дому, завизжала, просит на помощь. Набежали люди, и все боятся заходить. Он телешом, в крови, в руке ножик держит, сидит на печке. Пришли брат и зять, зашумели: «Кум, ты нас угадываешь?» – «Узнаю, Матвей и Иван» Они подошли, взяли у него нож, а его положили на койку и две недели его охраняли по четыре мужика подённо, пока выздоровел. Говорил врачу, что он резал трусов».

    Отец автора – Евдоким Родионович, воевал в первой мировой войне. В дневнике описана такая миниатюра:

    «В 1914 году Евдоким ушел на войну с Германией и пробыл до 1917 года в окопах. Однажды был в командировке, дня на три заезжал домой с винтовкой. Набежали соседи, родные повидаться, посмотреть (на) солдата. А главное – оружие, винтовку. Расспрашивают: как, мол, там воюют?  
    – Да так, пойдешь в бой, в атаку – смотришь, голову отрубят, а он схватит ее подмышку и бежит вперед!  
    – Неужели так? – Старушки крестятся: «О, господи! Страсть какая!» И просили Евдокима: стрельни разок из винтовки  - мы посмотрим.   
    – Нельзя, – он сказал, – стрелять. Можешь кого-нибудь убить – пуля летит далеко и на пути может убить нечаянно.   
    – А ты кверху стреляй!  
    – Да сверху пуля будет падать и попадет тебе в голову.
    Так и не стрельнул Евдоким, уехал воевать».


    Центральное место в воспоминаниях занимает «антоновское восстание». Сегодня событиям тех лет даются самые разные оценки, порой их пытаются «пересмотреть», заново осмыслить. В дневнике, с одной стороны, трудно отыскать казенную похвалу в адрес советской власти, но по отношению к «антоновцам», которых сегодня порой героизируют, именуют «народными заступниками», автор предельно категоричен. Одна из самых ярких историй описывает такое событие:

    «Был страшный бандит Яшка Оплеталин. Шапку носил из овчины – высокую, косматую – не видать лица. Вот отряд банды уезжают все на саратовскую землю – по селам грабить, а Яшка Оплеталин остается дома один. Житель он был села Б. Ржакса. Садится на коня, шашку в руки – и едет вдоль села. Зайдет на ум кого зарубить – подъезжает, шумит: «Хозяин, выходи!» Выходит Сидоров Финоген: «Что изволишь?» - «Зарубить тебя хочу!», - и тут же рубит. Приезжает к Дубовицкому Егору Савельичу – он кузнецом работал.
    – Хозяин, выходи!
    – Что изволишь, Яша?
    – Что ты, Яков Василич, пожалей детей! Я думал ты заехал лошадь подковать.
    – А вот ты меня надоумил. Пошли, подкуем. За то твоя голова и уцелела, а то я уже шесть голов отрубил.
    Когда вернулся отряд банды с Саратова, командир полка Кузьма Лысов стал на квартире у кузнеца и спрашивает:
    – Как живешь, хозяин?
    –  Да вот так  и живем – сейчас жив, и через час умрешь.  
    – Почему так?
    – Вот почему – Ваш солдат Яшка остается здесь, один ездит по селу и рубит мужикам головы. И ко мне приезжал, хотел зарубить.
    Командиру стало неудобно и он дал указ сейчас (же) найти Якова Васильича и расстрелять. И в указанном месте на мосточке расстреляли Яшку. Пришли родственники, положили (труп) на салазки и повезли на кладбище – голова мотается, позади салазок по снегу делает борозду. После по той бороздке побежал ручеек снеговой воды, смывая кровь ярого зверя. И остался тот ручеек под названием Яшкин ручеек».


    Или вдруг всплывет в дневнике без всякого предисловия короткая, обрывистая, но бьющая холодной правдой запись:

    «И простучал последний раз над головой молоток гробовика. Весной 1922 (года) был страшный голод. Люди падали на дорогах и умирали от голода»

    Первые годы советской власти Иван Евдокимович описывает так:

    «У нас была картошка и доилась корова. Молока было вволю, а хлеба не было. Рвали траву, варили, делали пышки и ели с молоком. Ходили в лес, собирали ореховые кытешки, сушили, толкли и пекли лепешки».

    Не менее любопытна запись, описывающая деревенскую свадьбу тех временен:

    «В 1924 году на Троицу я договорился с девушкой по соседству – Евдокия Петровна – и с ней поженились. К свадьбе тесть Кузьма зарезал курицу. Сели за стол: жених с матерью, невеста, тесть и теща – всего 5 человек. Щей покушали, курицу съели. Вина не было. Вылезли из-за стола, покурили, я взял невесту и повел домой. И стали жить да поживать».

    Немало записей касается колхозного строительства:

    «Пахали сохами на лошадях, сеяли руками, разбрасывали семена и сохой пахали. Потом бороновали деревянной боронкой. Яровой клин засеяли. Пришло время пары метать под озимую рожь сеять.
    С райисполкома сообщают: через 3 дня к вам в колхоз пригонят трактор – пахать будет пар. Колхозники запротестовали: мол, трактор запашет и посеет и весь хлеб возьмет за работу, колхозникам ничего не оставят, потому что трактор дорого берет за вспашку колхозной земли. И в ночь колхозники выехали пахать пары – не допустить трактор до пахоты. Так и запахали весь пар на лошадях».


    И всё же не ужасы, не страхи войны, трудности колхозного строительства остаются главным впечатлением от тетради с воспоминаниями. Последняя рассказанная Иваном Евдокимовичем история будто накрест перечеркивает весь негатив прошлого и говорит:

    «Что было – то прошло. Не робей, будем жить!»


    Действие происходит в 1930 году:

    «Однажды председатель говорит: «Евдокимыч, заруби курицу в колхозе и свари ее дома. Мы часа в два заедем покушать. Здесь у нас с райзо (районный земельный отдел) уполномоченный по утеплению дворов и потолков».
    Ладно, сварил, поели, понравилось. Стал каждое воскресенье заезжать обедать. Вот жена Евдокия и говорит: «Мужик, что я – стряпуха обеды готовить? Чтоб больше его не было! Тут своя пехра – не знаешь чем кормить, а дети завидуют: «Мамка, а где курица? Ты же варила! Вечером будем кушать?»
    Однажды сижу в правлении – заходит предколхоза. Весь в снегу, шапка в золе. Спрашиваю: что случилось? А он не может слова сказать. Отдышался немного и стал рассказывать: «Вот я ехал по поселку… А здесь в конце поселка на улице большая куча золы. А наверху кучи кто-то бросил дохлого кочета. Вот он примерз снизу, а верхнее крыло-то на солнце. От угла ветром дует, а крыло-то наверху хлобыщет. Запряг молодого жеребца, еду. Поравнялся с кучей золы. Ветерок подул – крыло замашет –  жеребец в сторону шарахнул меня из саней! Я в сугроб головой вбился и никак не встану. Когда встал – жеребец у правления стоит, весь дрожью дрожит».
    Прошло немного времени – председатель зовет в кабинет: «Евдокимыч, зайди!». Захожу: «Я вас слушаю!»  
    –  Завтра приедет ревизор с райзо.   
    Выхожу, сажусь в свою кошелку, поехал. Еду мимо золы, где лежал дохлый кочет. Забираю его, бросаю в кошелку, поехал. Приезжаю домой, отрубаю кочету дохлому голову и ноги. Потряс его маленько, золу, снег с него выбил. Он вспушился – видать, мясной здоровый кочет. Приношу в избу, бросил под лавку к печке: «Петровна, свари кочета в последний раз – больше повторяться не будет! Лучше уйду с работы!». И поехал.
    Прихожу на обед. Баба говорит:  
    – Мужик, чего-то я гляжу – кочет-то дохлый и мерзлый!  
    –  Да я его вчера задушил. Ни ножа, ни топора не было  – я ему руками рвал голову, он орет на весь курятник, ну и ночевал в ларе на морозе и замерз. Ну-ка, дай я посмотрю! Эх, милый, затянуло тебя золой и илом! Отмылся – какой белый, чего хошь делай!
    Жена мне подсказывает: курятина сварилась хорошая, а щи получились красные.  
    –  А ты их отдай собаке. Скажи – суп пролила.
    Приехали гости, поставили бутылку, выпили. Принялись кочета разбирать. Я выпил маленько и – на печку: мол, весь день живот режет, кушать ничего не могу.
    Гости мои кочета съели и уехали.
    На второй день прихожу в правление. Председатель сказал: «Евдокимыч, поехали на ферму съездим». Поехали. Едем мимо этой золы, а кочета-то нету! Вот председатель говорит:   
    – Кто-то кочета убрал, вот молодец-то! Не пугает лошадей-то!  
    – Да это я вчера его взял, обделал да сварил. Вы его съели.
    Как председателя начало рвать! Всё прошло. Годнее, тянет, ругает меня: зачем сказал про кочета?! Вылазь из саней!
    Я выпрыгнул. Он поскакал один на ферму. Я иду пешком. Прихожу – он уже уехал. Далеко поехал председатель. Доярки говорят: поехал домой, что-то заболел. Его рвет – полны санки наблевал.
    Три дня не был в правлении. Смотрю – приходит. Я спросил: мол, приболел немного? Как он на меня кинется на все маты: «Выдь из правления! Смотреть на тебя не могу!»
    А его рвать тянет, но нечем – три дня ничего не ел.
    Я вышел, ушел на ферму. Думал я, что он меня снимет с работы. Нет, всё обошлось хорошо. И через месяц стал со мной разговаривать.  
    –  Вот только об том, что случилось – не поминать! Как услышу – выгоню из колхоза!
    На том и кончилось наше угощение. Жена моя спрашивает:      – Что-то председатель к тебе не стал заезжать?  
    – Да, забогател, стал по ресторанам разъезжать!»


    Приведенные отрывки – лишь малая часть, отдельные «кусочки жизни» Ивана Евдокимовича Макеева из Большой Ржаксы. Не сохранилось ни одной фотографии народного летописца, даже нет сведений о дате его смерти… Лишь эта случайно найденная, чудом уцелевшая в завалах старого деревенского домика тетрадка. В ней – жизнь страны, трагедия поколения, жажда жить и редкое в наши дни духовное умение не копить обиды на судьбу, но идти вперед и прощать.

Сергей Доровских
Корреспондент

Добавляя комментарий, вы подтверждаете, что ознакомились и согласны с правилами его размещения

Возврат к списку